В пятницу, 27 марта, в канун Похвалы Пресвятой Богородицы, перед утреней в Радосте-Скорбященском кафедральном соборе гор. Сан-Франциско митрополит Восточно-Американский и Нью-Йоркский Николай возглавил чин наречения архимандрита Петра (Каракозова) во епископа Сиэтлийского, викария Западно-Американской епархии.

Его Высокопреосвященству сослужили: архиепископ Сан-Францисский и Западно-Американский Кирилл и епископы Лондонский и Западно-Европейский Ириней, Сан-Францисский и Запада Василий (Православная Церковь в Америке), Манхэттенский Феодосий, Сонорский Иаков и Штутгартский Иов.

Чин наречения архимандрита Петра (Каракозова) был совершен в соответствии с определением Архиерейского Синода, принятым 11 декабря минувшего года.

По своему назначению архимандрит Петр произнес традиционную речь, текст которой приводится ниже.

Речь архимандрита Петра (Каракозова) по случаю его назначения епископом Сэитлийским

Ваше Высокопреосвященство, Высокопреосвященнейший митрополит НИКОЛАЙ,
Ваше Высокопреосвященство, Высокопреосвященнейший архиепископ КИРИЛЛ,
Преосвященнейшие Владыки!
Всечестные отцы, дорогие братья и сестры!

Трижды спрашивает Господь Симона Петра на берегу Тивериадского моря: "Симоне Ионин, любишь ли Меня?" – и трижды, по мере того, как вопрос повторяется, обнажается нечто болезненное и вместе спасительное в душе апостола: не его собственная решимость, не его клятвы, но немощь его любви, открытая перед Всеведущим. "Господи, Ты вся веси, Ты веси, яко люблю Тя" (Иоан. 21:17) – так звучит единственно честный ответ: не "я готов", не "я достоин", но "Ты знаешь". И за этим признанием – не похвала, но повеление: "Паси овец Моих". А затем слова, открывающие тайну всякого пастырского призвания: "когда состаришься, протянешь руки твои, и другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь" (Иоан. 21:18). Пастырство начинается там, где кончается собственная воля.

С таким трепетным чувством стою я сегодня перед вами, Преосвященнейшие Владыки. При этом смиренно выражаю свою благодарность нашему Первоиерарху Владыке Митрополиту Николаю и Архиерейскому Собору Русской Православной Церкви Заграницей за доверие, и Святейшему Патриарху Кириллу и Священному Синоду Русской Православной Церкви во Отечестве за утверждение в новом послушании, которые удостоили меня, недостойного, избрания во епископа – и моя воля должна умолкнуть перед волей Церкви, потому что воля Церкви есть воля Христова.

Именно такое умолкание воли святитель Игнатий (Брянчанинов) открывает как единственное надежное основание: "Познай свою немощь и ничтожество: это познание будет для тебя основанием, на котором ты можешь созидать духовное здание". Не на моих силах, не на моих знаниях, не на моем опыте – но на том, что я ничто, и что Бог есть все.

Святой Дионисий Ареопагит открывает нам, что священноначалие – это не власть, а прозрачность. Он пишет: "Начало нашей иерархии есть Богоначальное осияние Господа Иисуса" – Свет нисходит сверху и проходит через архиерея к пастве. Но проходит он лишь сквозь того, кто не преграждает ему путь собственным "я". В сем – смысл слов Господа Петру: "другой препояшет тебя" – ты больше не сам себе хозяин, ты сосуд, и достоинство твое – в твоей пустоте перед Богом.

Святитель Григорий Двоеслов учит в "Пастырском правиле", что пастырь, не умертвивший в себе собственную волю, неизбежно будет пасти паству по своему желанию, а не по Божьему. "Кто не умеет управлять собою – как тот дерзнет взять на себя попечение о душах других?" Эти слова меня смиряют и утешают – и это смирение я принимаю как первый дар, нужный для начала служения: потому что тот, кто знает свою немощь, уже не сам ведет – его ведет и утешает Сам Господь Бог – как вел Он и апостола Петра: слова Спасителя "поведет, куда не хочешь" сбылись на кресте – и крест стал не концом, но образом самого пастырства.

Архиерейство есть именно такой крест, тяжесть которого не убывает, но возрастает по мере того, как возрастает ответственность: ибо "емуже дано много, много и взыщется" (Лук. 12:48). Знаю, что буду судим строже, нежели всякий мірянин, строже, нежели пресвитер – ибо "большии осуждение приимут" (Марк. 12:40) те, кому вверены Христовы овцы. Это не устрашает меня – это смиряет. Ибо тот, кто смиряется пред тяжестью сана, уже не полагается на себя – и именно такое истощание себя открывает место благодати. А образ архиерея, который рисует Апостол Павел, – "непорочен, трезвен, целомудрен, страннолюбив, учителен" (І Тим. 3:2) – это не мой портрет, но икона, на которую призван я смотреть: умаляя себя, чтобы возрастал во мне Христос. Таких архипастырей – умалявшихся ради возрастания Христова в них – явили нам и те, кому я ныне наследую.

Восходя на кафедру Сиэтлийскую, сознаю, что вхожу в труд тех, кого не знал лично, но кому Господь также рек: "паси овец Моих" – и кто ответил на сей призыв всей жизнью. С таким сознанием поминаю приснопамятных столпов Сиэтлийской кафедры: архиепископа Тихона (Троицкого) и епископа Нектария (Концевича). Архиепископ Тихон, более 30 лет возглавлявший Западно-Американскую епархию, был первым Сиэтлийским епископом в 1930-х годах, когда кафедра находилась не в Сан-Франциско, а в Сиэтле. Под его мудрым руководством Зарубежная Церковь пустила прочные корни здесь, на Западном побережье. Собор, который он начал созидать, святитель Иоанн завершил – и в этом разделении трудов я вижу живую икону слов Господних: он трудился, и мы вошли в труд его.

Епископ Нектарий, споспешествовавший как святителю Иоанну, так и архиепископу Антонию (Медведеву), явил нам живой ответ на вопрос Господа "любишь ли Меня?" – не словами, но всей жизнью. В сердце его жили Оптинские старцы, и самый дух их – дух беспредельной любви к вверенным душам – он передавал словом и делом всем окружавшим его. Ибо Оптина есть прежде всего школа пастырской любви, отвечающей на Христово "паси овец Моих" не подвигом силы, но смирением сердца. Молю Господа даровать сим столпам – истинным архипастырям не только Западно-Американской Епархии, но и всей Русской Зарубежной Церкви – вечную память и да будет память их в род и род.

Так вел Господь и меня – через потери, через чужую волю, через руки других людей – задолго до того, как я научился называть это Промыслом Божиим. Отец мой Александр отошел ко Господу, когда я был еще юношей – и тогда впервые коснулась меня тайна того, что "если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется" (ІІ Кор. 4:16). Мать же моя Ирина с великим самоотвержением несла подвиг воспитания сына, сохраняя в доме дух православного благочестия. Ее вера, терпение и любовь стали для меня первым опытом живого Православия.

Первым духовным отцом моим был приснопамятный архимандрит Димитрий (Егоров) – исповедник, прошедший через систему ГУЛАГа в Советском Союзе, муж прозорливый и кроткий. Еще в детстве он предсказал, что мне суждено монашество и священство – и вижу в этом ныне не его мудрость, но "предведение Божие" (І Пет. 1:2). От него я научился, что лишь живя в мире и спокойствии со всеми человек может спасти свою душу – урок, который он преподавал не словами, но всей своей жизнью.

Когда отец мой скончался, Господь не оставил меня сирым: Он дал мне отца по духу – протоиерея Анатолия Федорюка. В те дни скорби о моем отце, о. Анатолий сказал мне: "Когда я был в твоем возрасте, я потерял отца на войне. Церковь заменила мне почившего отца – и я позабочусь о том, чтобы у тебя была та же возможность". Он сдержал слово: его руководство и личный пример укрепили во мне первые основания церковности, научили дорожить преданиями Церкви – и возожгли в сердце юноши тот огонь желания служить ей, который не угас во мне и доныне. С благодарностью и любовью поминаю его молитвенно.

Высокопреосвященнейший владыка Кирилл направлял меня в важнейших решениях жизни – и в каждом из них я учился слышать не только его мудрость, но и голос Промысла, говорящего через него. Он же сподобил меня диаконского и пресвитерского рукоположений, в которых "уже не я живу, но живет во мне Христос" (Гал. 2:20) – перешло из слова в живую реальность. Ныне же стою на пороге хиротонии – третьего возложения рук – и вспоминаю слова приснопамятного нашего первого по счету Первоиерарха, митрополита Антония (Храповицкого), который в подобный час говорил: "Третий раз будете возлагать на меня руку; память первых рукоположений… да дарует мне сугубое умиление и упование в третичном приятии сего великого таинства".

Свой монашеский фундамент я получил под кровом обители преп. Иова Почаевского в Мюнхене, где Высокопреосвященнейший митрополит Марк и братство показали мне на живом примере то, о чем пишет св. Дионисий: монашеская жизнь есть "любомудрая жизнь", в которой душа, очищаясь от самолюбия, делается прозрачной для Божественного Света. Там, в ритме суточного богослужения, я учился тому, что моя воля – не мерило ни для чего. Искренно благодарен я Владыке Марку и всему братству за терпение, любовь, беседы и ту монашескую школу, коей не заменит никакое иное научение.

Особо хочу отметить отеческую доброту Преосвященного епископа Феодосия. Монашеский постриг – окончательное умирание для себя – принял я от его рук, и с того дня другая воля стала моей волей. Но Владыка Феодосий не только совершил надо мною этот постриг – на протяжении многих лет он окружал меня вниманием и заботой, свидетельствуя на деле, что в Церкви Христовой нет сиротства. Промысл Божий устроил так, что, живя в міре, я нашел духовную опору и в монашеском братстве во имя святителя Игнатия (Брянчанинова), членом которого являюсь. Это братство напоминало мне – посреди трудов и попечений мірского священнослужения – что монах остается монахом не по месту своего пребывания, а по послушанию.

Образом пастырства, свободного от самолюбия, стал для меня Преосвященный епископ Иаков – в котором я видел живое воплощение наставления святителя Григория: пастырь, "всех объемлющий состраданием и никого не подавляющий строгостью". Его служение учило меня: настоящий архиерей – тот, кого "другой препоясывает", кто идет не туда, куда хочет, но куда зовет Господь.

Таков путь, которым Господь привел меня сюда – не моими замыслами, но Своей волей, действовавшей духовно через каждого из этих людей и многих других. Их руками "другой препоясывал" меня – задолго до нынешнего дня. И вот сейчас, стоя перед вами, Преосвященнейшие Владыки, слышу тот же вопрос, обращенный ко мне: "Любишь ли Меня?" Отвечаю единственно возможным образом: "Господи, Ты вся веси" – Ты знаешь мою немощь, и Ты знаешь мою любовь, и да будет воля Твоя, а не моя. Как говорил наш приснопамятный Митрополит Антоний (Храповицкий) в своем слове при наречении в 1897 году: "Не в смелых предначертаниях, не в пылком воображении раскрывается сила… но в самом отречении от своей естественной силы обретает себе место сила Божия". Обещаю хранить православную веру во всей ее чистоте, повиноваться Священному Синоду Русской Православной Церкви Заграницей – и пасти овец Христовых в Сиэтлийском викариатстве не по своему желанию, но по воле Пославшего меня.

Также смиренно прошу вас, Богособранные архипастыри: если увидите, что я уклоняюсь от правого пути и ищу своего, а не Христова – обличите, исправьте, не допустите, чтобы души, вверенные моей немощи, пострадали от моего нерадения. Ибо Господь поставил нас "стражами дома Израилева" (Иез. 3:17) – и ответ наш будет общим. Молю вас также не лишать меня ваших святительских молитв: только ими укрепляемый смогу я достойно продолжать служение Богу и Его Святой Церкви, к которому ныне призван.

Богу же Отцу и Сыну и Святому Духу – слава, честь и поклонение, ныне и присно и во веки веков. Аминь.